Методологическая интеграция: когнитивные основания математики, морфологии и семиотики

Ильин М.В.,
Авдонин В.С.,
Фомин И.В.

Доклад представлен на международной конференции «Интегрированный подход к проблеме репрезентации знаний с позиции когнитивных наук» 11 апреля 2017 года.

Интегрированный подход в науке всегда предполагает пересечение границ и поиск или строительство трансграничных (в науке – меж- и трансдисциплинарных) методологических образований и традиций. При этом интегрированный подход противостоит монометодологизму и жесткой предметности и представляет скорее полиметодологизм или методологичекий плюрализм. Он предполагает принципиально равнозначное соотнесение исследовательских проектов и лежащих в их основе методологий при одновременной и обязательной соревновательности, которая позволяет оценивать валидность результатов и сама лежит в основе внешней валидности.

Соревновательность позволяет выявить несовершенство методов, их неполную или ограниченную валидность. Это в свою очередь ведет к поиску компромиссов и к соединению методов. Еще более смелое и радикальное решение – создание новых методов поверх или внутри компромиссных методологических комплексов путем комбинирования методологических и предметных очищений и насыщений.

Методологический плюрализм весьма привлекательный для нас в Центре перспективных методологий подход. Сопряженная с формированием новых или с оттачиванием уже вполне сложившихся методов междисциплинарность (интрадисциплинарность, метадисциплинарность и т.п) в своих наиболее масштабных и претендующих на универсализм расширениях позволяет выйти на трансдисциплинарность.

Для нас неприемлем методологический скептицизм и еще более радикальный агностицизм, которые предполагают, будто методологическая рефлексия избыточна или даже бесполезна, а то и вредна. Это, увы, достаточно распространенная позиция среди коллег-прикладников, идеографов и даже части эмпириков, которые лишь в предметном материале ищут и находят источники своего творчества.

По нашему глубокому убеждению, придать нынешнему полю научной методологии черты развитой современности нельзя одним лишь героическим усилием. Великий скачек невозможен. Долгий и извилистый путь идет через развитие «методологического демократизма» в малых масштабах междисциплинарных интеграционных процессов, например, в таких областях, как биосемиотика, биосоциальная эволюция, сравнительные морфологические исследования и т.п. Об этом речь пойдет дальше. Пока же предпримем попытку наметить общие рамки для этой работы, хотя бы предварительно очертить контуры возможных очищенных версий органонов-интеграторов.

Три трансдисциплинарных методологических комплекса: математика, морфология и семиотика

В рамках интегрированного подхода мы предлагаем сосредоточить внимание на математике, семиотике и морфологии. Они рассматриваются как крупные методологические комплексы/традиции, которые в наибольшей степени способны выступить в роли органонов-интеграторов. Наши рассуждения при этом невольно могут создать иллюзию, будто эти комплексы уже существуют как предмет наших изысканий. На деле мы рассуждаем скорее о некоем методологическом потенциале, чем о действительных и уже полномасштабно реализуемых познавательных способностях. Даже охват, состав и внутренняя структура того, что мы поспешно назвали органонами, остаются неясными и порой просто загадочными. И наше уточнение – интеграторы – тоже является поспешным. Фактически интеграция скорее лишь намечается, да и то крайне неравномерно и противоречиво в каждом из рассматриваемых пространств – в одних, как в математике, гораздо больше, а в других существенно слабее и однобоко.

В настоящее время математика получила наиболее полное и последовательное развитие. Ее основные отрасли начали формироваться уже в глубокой древности. Около двух тысячелетий назад зародились представления об особом математическом знании. А последние пять-шесть веков началось его весьма интенсивное и довольно систематическое развитие c претензией на превращение в своего рода науку наук. Результатом этого развития стал целый комплекс математических наук и их приложений в отдельных предметных областях науки и практики.

Развитие математики продолжается. Все активнее и дальше идет процесс математизации отдельных дисциплин и целых наук. Математика вновь, как на заре первой научной революции, начинает проявлять свой потенциал трансдисциплинарного органон. В начале XX века это было осознано в самой математике в виде формирования в ней рефлексивной области метаматематики. Это была попытка понять математику как органон логико-математическими средствами. Но здесь возникли проблемы, например, были обнаружены ограничительные теоремы метаматематики. Возможно, что для понимания математики как органона нужен другой, расширенный арсенал методов и методологий.

Морфологические изыскания можно обнаружить в почти столь же глубокой древности. Их развитие было поступательным, но неравномерным и выборочным. Оно затрагивало преимущественно области, где наглядность и пластичность форм была наиболее зрима и ощутима – от биологии и медицины до эстетики и от риторики до юриспруденции. При этом морфологическое знание было столь тесно переплетено со своей предметностью, что зачастую оказывалось скрытым, тайным. Эта особенность столь укоренена, что мощно сказывается по сей день. Как бы то ни было, но уже свыше двух столетий начинается собственное развитие морфологии как особого типа познания, благодаря титаническому прорыву, осуществленному И.В.Гёте и плеяде его выдающихся морфологов времен зрелого Просвещения.

Ныне морфологический комплекс наук существует как довольно сильно фрагментированное созвездие вполне самостоятельных дисциплин. Это, например, биологическая морфология, несколько медицинских морфологий, геоморфология, лингвистическая морфология, в свою очередь высоко фрагментированная по предметам – отдельным языкам. Характерно, что первая часть их названия указывает на предмет, а вторая на метод. Однако при этом метод высоко специализирован и приспособлен к предмету, насыщен предметностью.

Рядом с этими звездами-дисциплинами первой величины роятся чуть менее консолидированные и самостоятельные дисциплины, включая морфологию искусства и целый ряд субдисциплин от морфологии сказки до морфологии наноструктур. Характерно, что теперь в самом термине уже на первое место выходит морфология, а очень четкий и даже узкий предмет занимает второе место.

Наконец, в созвездии есть и морфологические звезды разной величины, которые пытаются мигать чужим, неморфологическим светом. Это как раз те дисциплины, которые рано и успешно мимикрировали под некое сугубо специальное знание. Это де факто юридическая морфология, именующая себя конституционализмом. Это политическая морфология, встроенная в становящийся почти безбрежным институционализм, исторически вырастающий из учений о формах правления.

Таким образом, при всей своей успешной экспансии морфология остается далекой не только от выработки общих методологических принципов и практик, но и от взаимного понимания между отельными морфологиями – явными или скрытыми, некоторые из которых де факто остаются герметическими.

Семиотика еще «моложе» морфологии, хотя некоторые ее идеи восходят к античным временам. В строгом смысле она возникла всего полтора столетия назад, если вести отсчет от систематики Чарльза Пирса и всего семь десятилетий, если за отправную точку взять зрелые труды Чарльза Морриса. Именно им была сформулирована, но не решена задача создания «чистой» семиотики. И сегодня эта мечта Чарльза Морриса все еще далека от реализации, хотя некоторое подобие «моррисовского» аппарата принимается с большей или меньшей полнотой практически во всех семиотических субдисциплинах. В настоящее время семиотика встроена в инструментарии лингвистики, культурологии и искусствоведения, а также существует в виде политической семиотики, психосемиотики в виде, например, психосемантики, социальной и антропологической семиотики и др. Она оказалась способной консолидировать всего лишь ряд вполне развитых субдисциплин.

Каким же образом можно подойти к задаче очерчивания общих методологических контуров трех органонов-интеграторов? Возможны разные пути и их сочетание.

Можно идти мелкими шагами, соединяя близкие или вообще смежные дисциплины и субдисциплины. Дело это кропотливое, трудоемкое и очень долговременное. Оно не под силу отдельным коллективам, тем более одной команде исследователей. Тут требуется целая сеть взаимосвязанных проектов, постепенно, методично и точечно заполняющих методологические лакуны и зазоры между дисциплинами.

Другой подход предполагает поиски и выявление фундаментальных оснований органонов благодаря очищению связанных с ними методологических практик от предметности, а также за счет концентрации на их общем инструментальном потенциале. При этом возникает развилка, за которой открываются две возможности. Одна состоит в том, чтобы выстраивать претендующие на универсализм рамки на основе чисто теоретических посылок, как это делается, например, в метаметаматематике. Другая заключается в том, чтобы попытаться пробиться к элементарным, а потому всеобщим, универсальным человеческим способностям, как это делает когнитивистика, а сегодня, на свой манер, также и нейронаука. Эти способности могут показаться примитивными, однако все они так или иначе используются в научных исследованиях в многократно усложненном и преобразованном виде.

Наконец возможны промежуточные поиски, занимающие среднее положение между локальными и универсалистскими. В их основе лежат масштабные методологические синтезы дисциплин и субдисциплин, которые могут быть далеки друг от друга, но которые вовлечены в решение общих исследовательских проектов. Тут становятся возможны неочевидные методологические решения, которые при всей своей конкретности связаны с очень широкими и общезначимыми исследовательскими способностями.

Фундаментальные познавательные способности

В нынешние времена задача выявить базовые, а значит всеобщие человеческие способности начинает превращаться из теоретико-философской во вполне эмпирическую и даже экспериментальную. Организмы людей и других живых существ ограничены в своих возможностях. Однако эти ограничения и являются отправным моментом и для жизнедеятельности в целом, и для развития способности и готовности к действию – в перспективе сознательному.

У людей есть по меньшей мере пять чувств. С их помощью можно или видеть, или слышать, или еще каким-то образом ощущать свое существование. Поступающие раздражения преобразуются в восприятия. Наши сенсориумы, седалища ощущений, отсеивают «шумы» и сохраняют ценное и важное для нас. С этого все начинается. Именно в сенсориумах формируются зачатки способностей, которые со временем становятся когнитивными. Как это происходит, пока большая загадка. Над ее решением работает нейронаука и некоторые другие отрасли когнитивистики. Во всяком случае сейчас все большее число коллег не устраивает простая констатация в духе Хомского, что наши когнитивные, а тем более языковые способности являются просто врожденными.

В ходе наших дискуссий в Центре, а также в ходе бесед с более компетентными коллегами-когнитивистами у нас возникли смутные, но вдохновляющие нас предположения о возможностях вырастания мыслительных способностей – и научных методологий в конечном счете – из нашей биологической чувственности. У нас есть по крайней мере пять, а может быть и больше сенсориумов – с учетом безотчетного для большинства людей чувства гравитации, атмосферного давления, электромагнитных полей, включая геомагнитное поле нашей планеты. Вероятно, для дальнейшего отсечения «шумов» и концентрации полезной информации о нашей внешней и внутренней среде могут формироваться новые сенсориумы второго порядка. Скажем, передача отсортированной уже информации с сетчатки глаза в нервную систему осуществляется также избирательно. До нервной системы и мозг доходят буквально доли процента информации. И даже та, что была считана, используется избирательно, неполно и, можно сказать, предвзято. Однако сами это ограничения превращаются в способность отбраковывать огромную массу несущественной информации (см. подробнее [Ильин, 2016]). Так, вероятно, и возникают сенсориумы второго порядка, которые уже не только сенсориумы, но также и процессоры-сортировщики в придачу.

Не беремся судить, что происходит дальше, в головном мозге. Это сфера нейронауки. Можем только предположить, что там по аналогии возникают еще более тонкие процессоры, может быть, даже выстраиваются их цепочки, передающие информацию, как эстафету, друг другу. Весьма вероятно, что тут важную роль могут играть и зеркальные нейроны. Информация может копироваться, дублироваться, неоднократно проверяться, «просеиваться».

Вне зависимости от деталей и фактических результатов эволюции высшей нервной деятельности людей просматриваются общие принципы развития, которые как раз и важны нам в поисках истоков базовых когнитивных способностей, а значит и оснований, рамочных контуров для органонов-интеграторов научного познания. Можно полагать, что возникающие в ходе эволюции когнитивные способности образуют ядро или даже ядра своего инструментального использования.

В ходе обсуждений мы предположили, что ядра образуются на базе специфических сенсориумов и обеспечивают консолидацию соответствующих комплексов человеческих способностей. Отсюда проистекают индивидуальные таланты людей, обладающих непревзойденным голосом, слухом, обонянием и т.п. Можно высказать еще более смелое предположение, что на более продвинутых этапах развития человеческого поведения, связанных с формированием мышления и речи, появляются новые собственно когнитивные ядра. Побудительными моментами их образования служат уже не столько телесные ограничения-возможности, сколько ориентация на результаты когнитивной деятельности.

Ядра слоисты. В самой их глубине лежат самые первые и простые способности, затем слой за слоем полученные в ходе эволюции. Они закрепляются уже как инструментальные (методологические в пределе) интеллектуальные или когнитивные способности.

Откуда эти способности берутся? Из крайне подвижной и эфемерной внешней обволакивающей поверхности самих процессов когниции, речемышления, отдельных развитых практик мышления и речи. Эта оболочка включает случайные усилия, работающие по принципу проб и ошибок.

Ядро и оболочка возникают, вероятно, в общей нерасчлененной речемыслительной деятельности в виде «отражения» (вспомним марксизм) петель обратной связи, припоминания-узнавания, рекурсии как зародыше рефлексивности, а тем самым позднейшей синтетической медитации и аналитической рефлексии. Затем, на каком-то очень раннем этапе начинается специализации в зависимости от типа практик, их сенсорного наполнения, а главное ориентации на полезный результат. Специфическая сенсорика, сенсорная субстанция становится материей и источником речемыслительных практик, нацеленных на эффективную коммуникацию. Соответствующие усилия «зеркалят» субстанцию, умножают и рекурсивно соединяют в новые комбинации.

Субстанция, на которой фиксируется внимание, может восприниматься с точки зрения полезного результата. Например, градуированная относительно размера, силы, веса, вкуса, громкости, яркости и т.п. Тогда появляются конкретные различения относительных количеств (больше – меньше) или качеств, потом их разного рода заменители, репрезентации, аналитические «различители» и, наконец, более изощренные образования – числа, множества или иные меры, а в конце концов зарождаются способности сосчитать или измерить.

Аналогичным образом отдельные моменты сенсорных субстанций (зрительных, звуковых, тактильных, вкусовых и т.п.) могут отождествляться с самими собой или с равными себе. В результате конкретные ситуативные (индивидуальные) отождествления порождают образы, затем их разного рода заменители, репрезентации, синтезирующие «отождествляторы» потом иконы, индексы, символы и т.п., затем знаки и их смыслы для семиотики.

Точно так же отдельные моменты сенсорных субстанций (зрительных, звуковых, тактильных, вкусовых и т.п.) могут различаться, но соотноситься, сравниваться, образуя ряды сходств и различий. Тогда конкретные сенсорные явления, затем их разного рода заменители и аналоги – пусть даже существенно отличные друг от друга, – репрезентации, «припоминания», превращаются в ряды конфигураций (будущие парадигмы), «облики» и, наконец, формы.

Накладывание на ядра все новых оболочек, превращение их в периферии, наложение новых оболочек и бесконечное продолжение наращивания «снежного кома» ведет к «отжиманию» ядра, его все более четкой структурации. Можно догадываться, что обратные импульсы из ядра структурируют весь наш интеллект, который становится все более сложным. Эти обратные воздействия очевидно не могут быть массивными. Основная масса сосредоточена в обволакивающих оболочках «свежей» субстанции. Ядро же «десубстантивировано», оно подвергается виртуализации или «очищению» в нашей терминологии.

Особый интерес для нас представляют собственно когнитивные ядра, сформировавшиеся и развивающие, как мы думаем, благодаря ориентации на результаты когнитивной деятельности. Что это за вторичные, собственно когнитивные ядра, обеспечивающие целенаправленную собственно человеческую деятельность? Точного или во всяком случае научно обоснованного ответа когнитивистика пока не дает. Мы, однако, рискуем поторопиться и высказать крайне смелое предположение, что они связаны с освоением людьми мерных порядков, форм и смыслов.

Три трансдисциплинарных органона изучения мерных порядков, форм и смыслов

Итак, теперь обратимся к нашему предмету – большим трансдисциплинарным комплексам научных методов – с еще одной стороны. Мы взглянули на него с точки зрения исследовательской практики и сложившегося дисциплинарного членения. Затем рассмотрели под углом зрения базовых когнитивных способностей. Теперь настал черед обратиться к их связям с исследовательскими установками и ожидаемыми результатами. И здесь нашим подспорьем становится замечательная традиция систематического анализа когнитивных способностей в философии и логике. Ключевой фигурой здесь является Иммануил Кант, а содержательной точкой опоры различение мыслительных способностей, связанных с чистым и практическим разумом, а также со способностью суждения.

В третьей из своих критик Кант приводит сводную таблицу обобщенных способностей души (Gesamte Vermögen des Gemüts) [Kant, 1913, S. 198; Кант, 1966, c. 199]. Мы бы теперь сказали когнитивных способностей в широком смысле. Кант выделяет три разновидности способностей: собственно познавательные, чувство удовольствия и неудовольствия и способность желания. Каждую из этих способностей он соотносит с присущим ей априорным принципом и с предметом применения соответствующей способности. Вот эта таблица.

Способности души в совокупности	Познавательные способности	Априорные принципы	Применение к
Познавательные способности	Рассудок	Закономерность	природе
Чувство удовольствия и неудовольствия	Способность суждения	Целесообразность	искусству
Способность желания	Разум	Конечная цель	свободе

Попробуем дать свою трактовку кантовскому членению, развернув ее к нашей проблематике трансдисциплинарных (универсальных по Канту) методов научного исследования.

Первой познавательной способностью является рассудок (Verstand). Он обращен к природе (Natur), реальности, миру вещей. Рассудок использует априорный принцип закономерности (Gesetzmäßigkeit). В развитие кантовской логики отметим, что он основан на мере и нацелен на изучение мерных порядков. Естественно, его предельным научным выражением становится математика.

Нашим вторым когнитивным могуществом является способность суждения (Urteilskraft). По Канту, она обращена к искусству (Kunst) в самом широком смысле, т.е. к созданию человеческих артефактов, к действительности. Ее принцип – целесообразность (Zweckmäßigkeit), что явственно перекликается с политической стороной жизни, с целедостижением. Соответственно, основанием выступает форма и научным выражением – морфология.

Третья способность – разум (Vernunft). Он обращен к свободе (Freiheit). Его априорным принципом является конечная цель (Endzweck). В таком случае, снова дополним Канта, его основание составляет смысл, а научное выражение – семиотика.

Дополним теперь кантовскую таблицу своими расширениями.

У Канта				У нас
Способности души в совокупности	Познавательные способности	Априорные принципы	Применение к	Основание	Органоны
Познавательные способности	Рассудок	Закономерность	природе	Мера	Математика
Чувство удовольствия /неудовольствия	Способность суждения	Целесообразность	искусству	Форма	Морфология
Способность желания	Разум	Конечная цель	свободе	Смысл	Семиотика

Настроенные скептически коллеги, а особенно коллеги, склонные к методологическому скептицизму или даже агностицизму, объявят и данную таблицу, и стоящие за ними аналитические построения пустым умствованием. Не будем вступать в спор. Он потребовал бы отдельного и весьма трудоемкого теоретического обоснования. Ограничимся лишь указанием на то, что и само кантовское членение, и его критики, и наше дополнение находят подкрепление в весьма сходных попытках дать чисто теоретическое представление о совокупных способностях человеческого мышления.

Вот лишь два примера. Оба вполне самостоятельны. Один принадлежит Джону Локку, а другой Чарльзу Сэндерсу Пирсу.

Свой «Опыт о человеческом разумении» (1690) Локк завершает главой о разделении наук. Он выделяет три ветви познания как такового. Это физика – «знание о вещах» (the knowledge of things). Это практика – «умением правильно прилагать наши силы и действия для достижения благих и полезных вещей» (the skill of right applying our own powers and actions, for the attainment of things good and useful). Это, наконец, семиотика (Semeiotike) как «учение о знаках» (the doctrine of signs) [Locke, 1995, IV:XXI; Локк, 1985, с. 200–201].

В своей ранней работе 1865 г. «Телеологическая логика» Пирс разделил всю науку на три большие разновидности: позитивную науку (изучение вещей), семиотику (изучение представлений) и формальную науку (изучение форм) [Peirce, 1982, p. 303–304]. В более поздних работах он идет еще дальше и в развитие кантовских идей выделяет нечто более абстрактное и удобное для аналитической работы, чем обобщенные способности души. Это фундаментальные категории: первичность (firstness), или непосредственное качество ощущения; вторичность (secondness), или дуальность факта; взаимодействие субъекта и объекта, третичность (thirdness), или медиация, посредование [Пирс, 2000, с. 163].

В своем письме к замечательной английской мыслительнице, создательнице сигнифики, особой версии семиотики, леди Виктории Уэлби он поясняет связь своих фундаментальных «кенопифагорейских категорий» с философской традицией. Они, – пишет Пирс, – «несомненно, являются попыткой охарактеризовать то, что пытался охарактеризовать Гегель как три стадии мысли. Они также соответствуют трем категориям каждой из четырех триад Кантовой таблицы». Это как раз те категории и триады, о которых только что шла речь выше. И далее Пирс продолжает: «Но тот факт, что эти три различные попытки были сделаны независимо друг от друга (сходство указанных категорий с гегелевскими стадиями оставалось незамеченным еще в течение многих лет после того, как их список был продуман, в силу моей антипатии к Гегелю), лишь еще раз подтверждает, что эти три элемента существуют в действительности» [Пирс, 2000, с. 164]. Итак, пирсовские категории при всей их абстрактности, кантовские обобщенные способности души и локковские универсальные науки существуют в действительности. Причем существуют они куда надежнее, чем преходящие факты и явления, при всей конкретности и даже осязаемости последних. Чем же оборачиваются для нас, современных людей науки, эти три универсалии? Тремя методологическими органонами – интеграторами познания. Это математика, познание мер и искусство различных измерений вещей. Это морфология, познание форм и искусство выявления отношений и их конфигураций. Это семиотика, познание смыслов и искусство передачи смыслов, посредования, коммуникации. В конечном счете это искусство превращения вещей и форм в наше человеческое осмысленное достояние, их присвоение и тем самым освобождение, делание своим.

Обращение к еще более широкому кругу теоретической и науковедческой литературы, а также наши собственные разработки подтверждают, что интеллектуальная деятельность и научные методологии так или иначе развивают фундаментальные познавательные способности, связанные с освоением размерностей, смыслов и форм жизненных явлений.

Точки методологического роста

Теперь настала пора обратиться к состоявшимся или только намечающимся, но вполне реальным проектам методологической интеграции в относительно скромных масштабах нескольких дисциплин, порой даже 2-3, но связанных с проявлением потенциала органонов-интеграторов. Впрочем, не менее важным было бы критически переосмыслить сложившиеся дисциплинарные и субдисциплинарные методологии под углом знания морфологии и семиотики.

Одна из наиболее важных задач подобного рода – это «возвращение» в сферу морфологии разного рода институционализмов и структурализмов. Собственно, они там были только в принципиальном методологическом смысле, который только начинает проясняться. Не более того. Фактически же связь с морфологией как особым способом мышления и методологической парадигмой никем из представителей соответствующих субдисциплин и школ, насколько нам известно, не только не артикулировать, но и не сознавалась.

Мы прекрасно отдаем себе отчет, что попытки приступить к решению данной задачи будут равносильны настоящей революции в социальных науках, скорее даже целой серии революций, если учитывать многообразие институциоинализмов и структурализмов, многочисленность и своеобразие их дисциплинарных вариантов, а также версий различных школ и даже отдельных авторов. Однако мы вполне сознательно нацелены на то, чтобы предпринять нечто подобное в политической науке. Фактически подготовка подобного переворота, а точнее превращения исторического институционализма в эволюционный институционализм и затем в эволюционную морфологию политики уже начата в ряде публикаций [Патцельт, 2015, Ильин, Самородова, 2016 и др.] и проектов (проекты РФФИ и РНФ).

Не менее амбициозной могла бы стать задача выработки интерфейса между наиболее развитыми традициями дисциплинарного освоения морфологии, например, лингвистической и биологической. Определенные возможности открываются, по нашему мнению, при соотнесении и взаимном переосмыслении методологических подходов сравнительно-исторического языкознания и эволюционной биологии развития. Весьма многообещающей была бы выработка для начала перевода ключевых понятий и принципов с одного методологического языка на другой. Можно было бы предпринять также более широкую по дисциплинарному охвату попытку морфологического переосмысления социальных и биологических трансформаций в терминах внутренней и внешней формы, дивергенции и конвергенции. (Проект РНФ «Трансфер знаний и конвергенция методологических традиций: опыт междисциплинарной интеграции политических, биологических и лингвистических исследований»).

Семиотика также способна немало предложить для методологической рационализации отдельных направлений социальных исследований и придания их эклектичным методам и методикам, сильно отягощенным довольно случайными и даже произвольными предметными искажениями, целостность и последовательность. Один из очевидных примеров связан с консолидацией методологических оснований для такого бурно развивающегося направления, как политика памяти. Другая возможность предполагает рационализацию анализа изменений и трансформаций политических режимов и порядков с использованием аппарата семиотики и отдельных приемов критического анализа дискурсов, связанного, например, с изучением политических нарративов и перформативов, а также мультимодального анализа социальной коммуникации. Впрочем, хорошей площадкой для соответствующего методологического интерфейса могла бы быть социальная семиотика.

Важнейшим, во многих отношениях прорывным направлением методологических новаций уже в течение ряда лет является биосемиотика. В настоящее время это уже вполне сложившая область междисциплинарного интерфейса биологии и семиотики, внутри которой вполне отчетливо формируются направления научного поиска, своего рода субдисциплины. Одно такое направление связано с лингвистическим прочтением генетического кода, восходящее еще идеям Романа Якобсона [Jaкobson, 1970]. Важным вкладом в эту традицию стали работы Сурена Золяна, а также Калеви Кулля и др. В частности, С.Т.Золян выступил научной идеей, которая связана с трактовкой текста в широком семиотическом понимании как организма и организма как текста. Это позволяет, по его мнению, рассматривать семиотику как модель (язык) организации саморазвивающихся систем. А метасемиотику как конвертирующую систему, способную преобразовывать описания различных саморазвивающихся систем в инвариантных форме, обладающих изоморфизмом. Здесь намечается интерфейс не только биологии с социальными науками, но также семиотики и морфологии

Другим важным направлением биосемиотики является изучение информационного обмена, «коммуникации» живых организмов разного рода и их экосистем. Здесь также огромное поле для взаимодействия и выработки собственно семиотического инструментария анализа. Отчасти с проблематикой биосемиотики пересекается или, скорее, дополняет ее биополитика. Она включает по меньшей мере пять основных направлений или «рубрик» [Кеестра, 2017]: вариант «более биологически ориентированной политической науки», касающиеся биологии вопросы публичной политики, физиологические параметры политических взглядов и поведения, влияние физиологических факторов на политическое поведение, унаследованные людьми эволюционные качества, которые имеют значение для политики.

Литература

Вебер М. «Объективность» социально-научного и социально-политического познания. // МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр персп. методологий социально-гуманит. исследований; Гл. ред. М.В. Ильин. – М., 2010. – Вып. 1: Альтернативные модели формирования наций. - С. 360-412.

Ильин М.В. Очерки хронополитической типологии. Ч. 1. – М.: МГИМО, 1995. – 112 с.

Ильин М.В. «Объективность» реальности и «субъективность» действительности. Краткий комментарий к статьям М.Вебера и К.Палонена. // МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр персп. методологий социально-гуманит. исследований; Гл. ред. М.В. Ильин. – М., 2010. – Вып. 1: Альтернативные модели формирования наций. – С. 434-437.

Ильин М.В. Методологический вызов. Как вообразить еще непознанное? Как понять самому и представить другим познаваемое? // МЕТОД: Московский Ежегодник Трудов из Обществоведческих Дисциплин: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр перспект. методологий социал.-гуманит. исслед.; Ред. кол.: М.В.Ильин (гл. ред.) и др. – М., 2015. – Вып.6: Способы представления знаний. – С. 6-12.

Золян С.Т. Семиотика как органон гуманитарного знания: возможности и ограничения. // МЕТОД: Московский Ежегодник Трудов из Обществоведческих Дисциплин: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр перспект. методологий социал.-гуманит. исслед.; Ред. кол.: М.В.Ильин (гл. ред.) и др. – М., 2015. – Вып.6: Способы представления знаний. – С.74-89.

Кант И. Сочинения в 6-то томах. - Т.5. - М.: АН СССР, Мысль – 1966, 564 с.

Кеестра М. «Нейронаучный» и «нарратвный» повороты в объяснении биополитических порядков: как нарративы и мозг обоюдно влияют друг на друга? // // МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр персп. методологий социально-гуманит. исследований; Гл. ред. М.В. Ильин. – М., 2017. – Вып. 7. — в печати.

Палонен К. «Объективность» как «честная игра». Веберовское переопределение нормативного понятия // МЕТОД: Московский ежегодник трудов из обществоведческих дисциплин: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр персп. методологий социально-гуманит. исследований; Гл. ред. М.В. Ильин. – М., 2010. – Вып. 1: Альтернативные модели формирования наций. – С. 413-433.

Локк Дж. Сочинения: в 3-х т. – Т. 2. – М.: Мысль, 1985. – 560 с.

Патцельт В. Дж. Проблематичный интерфейс: биология и сравнительная политология. // МЕТОД: Московский Ежегодник Трудов из Обществоведческих Дисциплин: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр перспект. методологий социал.-гуманит. исслед.; Ред. кол.: М.В.Ильин (гл. ред.) и др. – М., 2015. – Вып.6: Способы представления знаний. – С. 13-32.

Пирс Ч.С. Избранные философские произведения. – М.: Логос, 2000. – 448 с.

Пршеворский А. Демократия и рынок. Политические и экономические реформы в Восточной Европе и Латинской Америке. М.: РОССПЭН, 1999, 319 с.

Трансдисциплинарные органоны гуманитарного знания. Дискуссия на пленарном заседании «Интеграция гуманитарных и естественнонаучных знаний: информационные подходы» Седьмых гуманитарных чтений РГГУ. // МЕТОД: Московский Ежегодник Трудов из Обществоведческих Дисциплин: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр перспект. методологий социал.-гуманит. исслед.; Ред. кол.: М.В.Ильин (гл. ред.) и др. – М., 2015. – Вып.6: Способы представления знаний. – С. 109-117.

Churchill W. Speech, House of Commons, November 11, 1947.—Winston S. Churchill: His Complete Speeches, 1897–1963, ed. Robert Rhodes James, vol. 7, p. 7566 (1974).

His Majesties Answer to the XIX Propositions of Both Houses of Parliament. London: Rob. Barker a. by the Assignes of J. Bill, 1642.

Jaкobson R. Linguistics. Relationship between the science of language and other sciences. Main trends of research in the social and human sciences. The Hague: Mouton, 1970. Pp. 419—453.

Kant I. Kritik der praktischen Vernunft // Kant I. Gesammelte Schriften. – Berlin: Reimer, 1913. – S. 1–163

Locke J. An essay concerning human understanding. – Amherst, N.Y.: Prometheus books, 1995. – 624 p.

Peirce C. S. Writings of Charles S. Peirce: A chronological edition. – Vol. 1: 1857-1866. – Bloomington: Indiana univ. press, 1982. – 736 p.

Przeworski A. Democracy and the market: Political and economic reforms in Eastern Europe and Latin America. – Cambridge University Press, 1991, p. 208.

Rothschild F. S. 1962. Laws of symbolic mediation in the dynamics of self and personality. Annals of New York Academy of Sciences 96: 774–784.

Tilly Ch. Contention and Democracy in Europe, 1650–2000. Camb.: Camb. Univ. Press, 2004, p. 305

Weston C. C. Beginnings of the Classical Theory of the English Constitution //Proceedings of the American Philosophical Society. – 1956. – Vol. 100. – №. 2. – pp. 133-144.

Weston C. C. English Constitutional Doctrines from the Fifteenth Century to the Seventeenth: II. The Theory of Mixed Monarchy under Charles I and after //The English Historical Review. – 1960. – Vol. 75. – №. 296. – pp. 426-443.

Weston C. English Constitutional Theory and the House of Lords 1556-1832 (Routledge Revivals). – Routledge, 2010.

Проект «Трансфер знаний и конвергенция методологических традиций: опыт междисциплинарной интеграции политических, биологических и лингвистических исследований»

Проект реализуется на базе Центра перспективных методологий социально-гуманитарных исследований ИНИОН РАН при поддержке РНФ (2017-2019 гг.).

В последние годы и десятилетия получили развитие две тенденции: возрастающая научная специализация и взаимодействие между различными научными дисциплинами, направлениями и даже школами. Несмотря на контраст и кажущуюся противоположность этих тенденций, они вполне естественно сливаются вместе, при возникновении новых исследовательских областей за счет взаимодействия уже существующих. Не будет преувеличением сказать, что именно подобное взаимодействие сложившихся направлений исследований порождает новые научные области. Однако само по себе пересечение отдельных наук не гарантирует их автоматической интеграции и преодоления дисциплинарных границ.
 Оно может вести лишь к формированию новых составных субдисциплин. Для эффективной интеграции необходимо складывание устойчивых и действенных механизмов трансдисциплинарного взаимодействия. Проект «Трансфер знаний и конвергенция методологических традиций: опыт междисциплинарной интеграции политических, биологических и лингвистических исследований» нацелен именно на определение принципов складывания такого рода интерфейсов — как актуальных, так и потенциальных.

Проект обращается к общей науковедческой проблеме возникновения новых исследовательских специализаций на базе уже ранее сложившихся. При этом в поле изучения вычленяются два основных аспекта. Первый связан с особенностями и способами трансфера знаний между двумя или более сложившимися специализациями и формируемой ими новой, а также с характером получаемых в результате новых знаний. Второй заключается в конвергенции используемых в ходе взаимодействия исследовательских приемов, техник и, шире, методологий.

Научная новизна проекта обусловлена решением исследовательских задач с опорой на обоснование трансдисциплинарных возможностей трех фундаментальных традиций научного познания — математической, морфологической и семиотической. Именно они выступят в качестве концептуального базиса при формулировании и предварительной проверке — на материале отдельных методологических синтезов — рабочих гипотез об общих чертах и характеристиках морфологического и семиотического инструментария исследований, а также при определении областей и направлений методологических трансдисциплинарных новаций, направленных на заполнение имеющихся лакун в практике изученных в проекте междисциплинарных областей трансфера знаний. Важной новацией также является переход от простых аналогий к системному соотнесению гомологических сходств трансфера знания и перевода текстов, связь соответствующих сходств с фундаментальными когнитивными способностями.

Проект нацелен на оптимизацию трансфера знаний и восполнение методологического дефицита в ряде новых бурно развивающихся областей междисциплинарных исследований, возникающих при пересечении или взаимодействии политических, биологических и лингвистических исследований. Примеры подобного рода пересечений включают сравнительные институциональные исследования в социальных науках, политическую семиотику и анализ дискурсов, социолингвистику и социальную семиотику, когнитивные исследования, биосоциальную эволюцию, биополитику, биосемиотику, меметику и т.п. Равным образом изучается внутридисциплинарный трансфер знаний и методологическая конвергенция на примере политической науки, заимствовавшей как отдельные методологические корпуса, так и корпуса знания в философии, правоведении, социологии, лингвистике и отдельных естественных науках.

Эта цель предполагает решение следующего ряда задач:

• определение основных особенностей изучаемых областей междисциплинарной и внутридисциплинарной интеграции, параметров и характеристик используемых методов, а также особенностей трансфера знаний;
• обобщение опыта научных исследований, так или иначе связанных с изучаемыми областями междисциплинарной и внутридисциплинарной интеграции, в самых разнообразных их проявлениях;
• установление предметно-дисциплинарных ограничений и возможностей научного исследования в современной семиотике, сравнительной политологии, неоинституциональных исследованиях, а также в областях их междисциплинарного взаимодействия, включая сравнительные институциональные исследования в социальных науках, политическую семиотику и анализ дискурсов, социолингвистику и социальную семиотику, когнитивные исследования, биополитику, биосемиотику, биосоциальную эволюцию и т.п.;
• выявление общих черт и характеристик инструментария (методов, способов, приемов и техник) исследований, используемых в рамках междисциплинарных синтезов;
• разработкe основных когнитивных моделей, позволяющих охарактеризовать междисциплинарные синтезы (фактически сложившиеся или только еще формирующиеся);
• определение областей и направлений методологических новаций, направленных на заполнение имеющихся лакун и консолидацию целостных междисциплинарных методологий сравнительной морфологии, биополитики, биосемиотики и биосоциальной эволюции и т.п.

Достижение основной цели проекта позволит оптимизировать трансфер знаний и восполнить методологический дефицит в ряде новых бурно развивающихся областей междисциплинарных исследований за счет

• оценки опыта отдельных начинаний, в частности, биополитики, биосемиотики, меметики, причин их удач и неудач, перспективности или ограниченности междисциплинарных и внутридисциплинарных синтезов;
• обобщения удачных практик трансфера знаний и методологической конвергенции, выработки предпочтительных моделей и формулирования соответствующих рекомендаций;
• построения эмпирических моделей трансдисциплинарных научных интерфейсов на материале изучения конкретных трансдисциплинарнырных трансферных областей, формирующихся при взаимодействии политических, биологических и лингвистических исследований на примере конкретных перспективных направлений, включая (био)семиотку, (био)политку и (био)социльную эволюцию;
• обобщения полученного эмпирического материала для формирования комплексных теоретических моделей трансдисциплинарных научных интерфейсов (такого рода модели должны будут включать: модель трансдисциплинарного терминологического трансфера знаний, модель трансдисциплинарной методологической конвергенции, типологию междисциплинарных инконгруэнтностей и типовые механизмы их преодоления);
• распространения удачных терминологических новаций и оптимизации научной номенклатуры при перекрестном использовании когнитивных схем, категорий и понятий, выработанных в отдельных научных традициях;
• осуществления собственных опытов оптимизации трансфера знаний и методологической интеграции в рамках эволюционной морфологии, социальной семиотики и изучения обмена знаниями и умениями (общей теории перевода).
• формулирования предложений для дальнейших исследований, связанных с консолидацией трех фундаментальных традиций научного познания – математической, морфологической и семиотической, оценка перспективности математики, морфологии и семиотики как трансдисциплинарных органонов научного познания.

Запланированные результаты будут иметь характер аналитических разработок и докладов, научных статей и выступлений на конференциях. Они включат также анализ научной литературы, наукометрические исследования, экспертные опросы и форсайт-исследования отдельных опытов междисциплинарного и внутридисциплинарного синтеза.

Запланированные результаты по ряду направлений вполне способны соответствовать мировому уровню аналогичных исследований. Это касается, в частности, социальной семиотики, политической семиотики и биосемиотики, а также эволюционных исследований.

Предполагается, что дополнительное включение политических и, шире, социальных исследований в круг дисциплин эволюционной науки (биология и лингвистика) позволит добиться заметного прогресса этого признанного научного направления. На этой основе будет предложена оригинальная отечественная концепция эволюционной морфологии политики.

Ожидается также, что создание новой области междисциплинарного изучения обмена знаниями и умениями (общей теории перевода) станет российско-армянским вкладом в мировую науку.
Данные и сопутствующие результаты будут иметь научную и общественную значимость в первую очередь за счет их практического использования путем создания новых образовательных курсов и учебных программ, осуществления научных разработок и диссертационных исследований, в том числе самими участниками настоящего проекта.

* * *

Исследовательская проблема состоит в поиске общих закономерностей указанных процессов трансфера знаний и методологической конвергенции. Данный поиск фокусируется с одной стороны на обнаружении фундаментальной близости, внутреннего родства как типов знаний, так и инструментов познания, а с другой — на прагматически обусловленном внешнем сродстве взаимодействующих исследовательских традиций. При этом учитывается, что общие закономерности трансфера знаний и методологической конвергенции в каждом конкретном случае возникновения новых исследовательских специализаций на базе ранее сложившихся находят свое специфическое проявление.

Примеры подобного рода пересечений включают: сравнительные институциональные исследования в социальных науках, политическую семиотику и анализ дискурсов, социолингвистику и социальную семиотику, когнитивные исследования, биосоциальную эволюцию, биополитику, биосемиотику, а также эволюционную семиотику, эволюционную политическую морфологию и меметику и т.п. Равным образом изучается внутридисциплинарный трансфер знаний и методологическая конвергенция на примере политической науки, заимствовавшей как отдельные методологические, так корпуса знания в философии, правоведении, социологии, лингвистике и отдельных естественных науках.

Исследовательский вопрос,  а точнее, серия исследовательских вопросов связанная с установлением специфических проявлений общих закономерностей переноса знаний и методологической конвергенции в ряде конкретных направлений междисциплинарного научного поиска, складывающихся в областях взаимодействия политических, биологических и лингвистических исследований — на примере отдельных научных начинаний и направлений. В ходе ответа на исследовательские вопросы о свойственных данным направлениям способам трансфера знаний и методологической конвергенции, критическому анализу подвергаются сами возможности консолидации общего трансдисциплинарного методологического инструментария, связанного прежде всего с морфологией и семиотикой, а также математикой.

Проект нацелен на то, чтобы оптимизировать трансфер знаний и восполнить методологический дефицит в ряде новых бурно развивающихся областей междисциплинарных исследований, возникающих при пересечении или взаимодействии политических, биологических и лингвистических исследований.

При этом будут решаться задачи обобщения опыта научных исследований так или иначе связанных с традициями изучаемых дисциплин и междисциплинарных синтезов. Особое внимание уделяется выявлению и анализу общих методологических характеристик изучаемых исследовательских традиций и начинаний вплоть до кардинального трансдисциплинарного потенциала морфологии и семиотики. Будет проведено науковедческое обобщение опыта изучаемых научных исследований на основе углубленного анализа литературы, наукометрических исследований, экспертных интервью и т.п. Будут прослежены и обобщены основные тренды трансфера знаний в изучаемых областях междисциплинарного и внутридисциплинарного взаимодействия, то есть использование уже созданных в одной дисциплине наработок, образцов и идей в других научных традициях. Будут выявлены также общие черты и характеристики инструментария (методов, способов, приемов и техник) исследований, в первую очередь на материале изучаемых междисциплинарных синтезов в рамках в различных областях социально-гуманитарных и естественнонаучных исследований, включая биополитику и биосемиотику, различные отрасли филологии, лингвистики, социолингвистики, междисциплинарных когнитивных, логических, антропологических, эволюционных, исторических и политических исследований. Проект, таким образом, решает актуальную для современной науки задачу выявления принципов эффективного построения трансдисциплинарных интерфейсов, необходимость которых продиктована интенсивными процессами субдисциплинарной фрагментации наук, совмещенных с тенденциями к зачастую неупорядоченной их конвергенции.

Участники проекта

Адильбаев Тимур Шарибаевич
Аспирант, Национальный Исследовательский Университет "Высшая Школа Экономики".

Авдонин Владимир Сергеевич
Д. полит. наук, ведущий научный сотрудник Отдела политической науки ИНИОН РАН

Еремеев Антон Валентинович
д.ф.-м.н., доцент, ведущий научный сотрудник, заместитель директора по научной работе Омского филиала Федерального государственного бюджетного учреждения науки Института математики им. С.Л. Соболева Сибирского отделения Российской академии наук

Золян Сурен Тигранович
Д. филол. н., профессор, федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего образования "Балтийский федеральный университет имени Иммануила Канта"

Ильин Михаил Васильевич
Д. полит. н., к. филол. н., профессор, профессор Национального исследовательского университета "Высшая школа экономики"

Локшин Илья Михайлович
Преподаватель Департамента политической науки Факультета социальных наук, Национальный Исследовательский Университет "Высшая Школа Экономики"

Порецкова Анастасия Анатольевна
Преподаватель, аспирант Факультета социальных наук (Департамент политической науки), Национальный Исследовательский Университет "Высшая Школа Экономики".

Самородова Анастасия Вадимовна
Магистрант, Национальный Исследовательский Университет "Высшая Школа Экономики" (Центр фундаментальных исследований НИУ ВШЭ / Лаборатория качественных и количественных методов анализа политических режимов)

Спиров Александр Владимирович
к.биол.н., старший научный сотрудник Института эволюционной физиологии и биохимии имени И. М. Сеченова РАН

Фомин Иван Владленович
К. полит. н., научный сотрудник Центра перспективных методологий социально-гуманитарных исследований ИНИОН РАН

Михаил Ильин: О кризисе нынешнего порядка

Получил от своего молодого коллеги, а ныне начальника, одного из руководителей Факультета социальных наук НИУ ВШЭ М. Г. Миронюка статью из «Форин Афферз» о том, как бы Трампу было бы хорошо спасти нынешний либеральный порядок, а не разрушать его. Статейка занятная, хотя поверхностная и неглубокая. Однако она затронула большой вопрос о мировом порядке. Вот я и откликнулся, а потом еще и переслал коллегам, которые организуют 9 декабря специальную секцию в рамках Х конвента Российской ассоциации международных исследований о долгосрочном прогнозировании международных процессов. А потом подумал, что это может быть еще кому-то из друзей интересно.

Вот этот текст.

Думаю, что никакого шанса ни у Трампа, ни у кого-то еще спасть нынешний порядок нет. Тот, что мы видим вокруг себя. Он трещит по швам. Мене, мене, текел, упарсин.

С либеральным порядком, что бы под этим ни понималось помимо редукции его к вашингтонскому консенсусу, дело сложнее. Тут шансы есть коли и не на спасение, то хоть на что-то. На возрождение в лучшем случае. А в худшем хотя бы на сохранение «наследия».

Нынешний порядок, точнее его наведенная в последние годы финансовых спекуляций и политиканского обыгрывания облицовка и штукатурка рухнет полностью. В этом не приходится сомневаться. До какой степени уцелеют стены и даже фундамент, созданные не нынешним, а предыдущими поколениями. Это серьезный вопрос.

Нарастающая череда кризисов от 11 сентября через войны и потрясения, арабские и не только весны свидетельствует о тектонических сдвигах. Мы все каким-то своим древним сенсориумом чуем приближение землетрясения, но не можем его различить. Не можем услышать поземный гул, а тем более понять его. Вслушиваемся ведь в стук столовых приборов и щебет птичек. В общем поглощены сегодняшними заботами, думаем только о злобе дня сего.

Что же можно сделать? И как же может использовать свой шанс Трамп, «темная лошадка», новый человек, ничем или мало чем связанный. У него есть шанс на импровизации, которых у других политиков нет. Он этот шанс может растратить на мелкие интриги и суету в духе злобы дня. Но может откликнуться на запрос, который ясно ощутим и в США и в других частях мира. Это запрос на перемены. Обама как будто бы откликался на него, но все спустил. И другие политики в других странах тоже. Сейчас что не выборы – запрос на перемены. Всюду вплоть до Молдовы и Хорватии.

Откуда запрос на перемены? Из того самого подспудного чувства надвигающейся катастрофы. Людям нужно вокруг чего-то объединиться, чтобы пережить катастрофу и выжить. Как «учили» Алмонд, Флэнаган, Мундт и прочие стэнфордцы, точнее зафиксировали в своей формальной модели кризиса, выход из кризиса начинается с победного прорыва – сговора вождей политических группировок, к которому вынуждены последовательно присоединяться все остальные вплоть до широких масс в конечном счете. И вот у Трампа есть шанс сыграть инструментальную роль в создании подобного сговора, точнее серии сговоров, собранных в матрешку, nested, как опять же учит нас Джордж Цебелис.

Что это за матрешка? Серия исторических компромиссов - compromessi storici. Они же элементарные договоренности между политиками, которые могут получить в результате что-то, а не рисковать потерять все.

Трампу придется, и это может подтолкнуть его к поискам все новых компромиссов, договориться с верхушкой республиканской партии в ее аппарате. Конгрессе, корпусе губернаторов и легислатур штатов. Договориться не о деталях своего кабинета или линии администрации, а о новом консенсусе республиканской партии. Или о воображаемом консенсусе, который можно использовать как действительный и тем самым дать шанс ему заработать – плохо, хорошо, хоть как-то.

Дальше на эту матрешку можно надеть еще одну – межпартийный сговор двух партий и близких ядер типа Берни Сандерса, в идеале еще третьей и четвертой «партий». О новом межпартийном консенсусе.

Следующая матрешка – консенсус американского общества. Опять, конечно, воображаемый, но который можно использовать как действительный и тем сделать таковым.

Следующая матрешка касается евро-атлантического консенсуса. Он как раз принципиально важен с точки зрения либерального порядка. Это сговор не только с британцами в разных лицах – английских, шотландских, валлийских и ирландских, а также канадских, австралийских и проч., но также с французами, немцами, настоящими, коренными западно-европейцами пояса городов, может быть даже с испанцами и итальянцами. Скандинавы кивнут головами и присоединятся как настоящие прагматики. Это консенсус «старого или коренного Запада».

Следующая матрешка охватит всю объединенную Европу и традиционных союзников типа Израиля. Отдельной группой к этому консенсусу может присоединиться Япония с разными тиграми типа Корей и Сингапуров, а также Латинская Америка. Это консенсус широкого, «нового или молодого Запада».

Еще более широкая матрешка может быть образована из серии двусторонних сговоров с Китаем, разными прочими БРИКСами, включая и Россию, может быть, и еще кого типа Египта, Индонезии.

Остальным ничего не останется, как присоединяться к матрешечному консенсусу.

Еще раз – качество консенсусов мало что значит, хотя чем лучше, тем лучше, конечно, но не обязательно. Важен факт четкого и понятного сговора, а главное его открытость. Это модель Великой хартии вольностей. Она работает не столько за счет хороших исходных качеств, сколько за счет удачного (good enough) последующего насыщения.

Как раз открытость и использование модели Великой хартии вольностей дает некоторые шансы для либерального порядка, если понимать под ним не нынешнюю поверхностную его оболочку, а всю толщу, включая слои, которые упрессовались, отжались и получили своего рода «выдержку». Собственно, либеральный порядок хоть и молод, но имеет некоторую историю. Он сложился в относительно широких международных масштабах 5-6 поколений тому назад, примерно накануне европейских революций 40-х годов позапрошлого века, американской гражданской войны (точнее даже сказать европейских и американских гражданских войн), а также Крымской войны и последовавших эмансипаций рабов и их хозяев. Разумеется, истоки его еще на 3-4 поколения глубже, правда только в англо-саксонском ядре, сложившимся после Славной революции в основном после гегемонии вигов и превращения их в друзей короля в начале XVIII столетия.

Шанс у либерализма есть, поскольку он ориентирован на сговоры, компромиссы и терпимость к партнерам по сговорам. Слоистый, матрешечный либеральный порядок во многом изоморфен структуре очерченных мною исторических компромиссов. В этом смысле серия компромиссов имеет шансы с одной стороны опереться на соответствующее либеральное наследие, а с другой помочь ему обновиться и выжить в новых условиях.

Никаких концов историй, никаких окончательных побед над, не может быть в принципе. Может быть только встраивание в либеральное ядро много-чего нового. Это трудно, но возможно. Так, собственно, и было все эти полтора, а скоро уж два столетия. И даже раньше, если брать не общее евро-атлантическое ядро либерализма, а также еще век-полтора складывания англо-саксонского либерального ядра с самоубийственной гегемонии вигов, превратившихся в друзей короля в начале XVIII столетия.

Но для этого нужны мозги, видение глубины проблем и всей исторической динамики, а главное воли и готовности идти на компромиссы. Не очень это видно у Трампа. Но если жизнь заставит, может научиться шаг за шагом. См. список матрешек.

Об этом вскользь говорил с Сережей Медведевым сразу после выборов на Дожде.

Хорошо бы поговорить и в своем кругу – академично и фундировано, без приблизительных и хлестких оценок и формулировок. Взвешенно. С кантовской критикой и антиномиями. Может быть даже с элементами эмпирических или квазиэмпирических, "объективных" оценок.

М. И.

P.S.

Кстати, последний раз шанс выступить с инициативой серии матрешечных компромиссов был у Михаила Сергеевича Горбачева. И он блестяще использовал его.

Помните - перестройка для нашей страны и новое мышление для всего мира.

Не удалось.

Он сам был не вполне последователен, настойчив и четок, отвлекался слишком на мелочи. А главное, другие не решились – и внутри партии, и страны, и за рубежом. А для танго нужны двое.

Но это была великая попытка. Во многом очень плодотворная даже одними только своими побочными результатами.

Математика как трансдисциплинарный органон

Презентация В. С. Авдонина о математике как трансдисциплинарном органоне, представленная в рамках семинара «Методологический вызов: Что может сделать наше знание трансдисциплинарным?» 18 ноября 2015 года

Математика как трансдисциплинарный органон

Наука по валу и по уму

Независимая газета. 2016. 27 января.

Автор: Владимир Авдонин, сотрудник Центра перспективных методологий

Почему наукометрические данные не всегда отражают истинный уровень академических и университетских исследований

В дискуссии о науке в России появился новый тренд – успехи науки в университетах. На фоне реформы Российской академии наук, которая пока не принесла вразумительных результатов, взоры обращены на вузовскую науку, демонстрирующую рост наукометрических показателей. Таковыми считаются рост числа научных публикаций и их цитирования. Если ограничиться только ими, то вузовская наука действительно показывает в последние годы определенный рост. Вероятно, его можно связать и с политикой Министерства образования и науки РФ, которое усилило в вузах контроль именно за этими показателями: требования были повышены – и результаты появились.

Между тем в наукометрии есть не только валовые показатели, но и индексные, позволяющие наблюдать более объективную картину процесса, его качественные параметры, в том числе и такие, которые труднее поддаются воздействию указаний и директив. А кроме того, сама наукометрия – лишь вспомогательная область целого цикла науковедческих дисциплин, изучающих науку в самых разных аспектах.

По роду деятельности наш институт (ИНИОН) ведет наблюдение за наукометрическими и другими показателями и процессами в отечественных (и не только) социальных науках. Обо всех интересных процессах, которые мы наблюдаем в этой сфере, сказать здесь вряд ли возможно. Поэтому ограничимся примером, связанным лишь с выше отмеченным трендом. Пример относится к политической науке, данные по нему уже опубликованы в ряде научных изданий, но сходные тенденции отмечаются и в других областях социальных наук в России.

Объект наблюдения в нашем примере – библиометрическая база данных РИНЦ – Российского индекса научного цитирования (http://elibrary.ru/orgs.asp). К работе этой базы есть претензии, она может в той или иной мере искажать картину, но РИНЦ остается на сегодня основной признанной базой данных о состоянии российской науки. Во всяком случае, она представляет его на порядки более точно и объективно, чем международные базы, работа по подключению к которым отечественных социальных наук, по существу, только началась.

В таблице можно видеть сравнение наукометрических показателей крупнейших российских университетов и институтов РАН за последние пять лет в области политической науки. (Когда валовые показатели университетов росли, а показатели институтов РАН несколько снижались.)

Для облегчения восприятия в таблицу включены лишь три крупнейших университета, которые дают большую часть университетских публикаций по политическим наукам. Если к ним добавить три последующих (Российский государственный гуманитарный университет, Санкт-Петербургский государственный университет и НИУ Высшая школа экономики), то количество публикаций и цитирований увеличится еще примерно на 2,5 тыс., то есть в итоге составит примерно 7,5 тыс. публикаций и 6,6 тыс. цитирований. При этом средний коэффициент цитирования остается тем же – 0,88. И это составит более 80% всех публикаций и цитирований университетов по политическим наукам. Институты РАН тоже включены не все, а только те, которые дают примерно 90% академических публикаций и цитирований в этой сфере. Для фиксации основных тенденций этого вполне достаточно.

Мы видим, что по валовым показателям университеты действительно произвели больше, чем институты РАН. Но по индексным показателям, которые учитывают качество процесса, университеты пока проигрывают. В академических институтах заметно выше коэффициент цитирования публикаций, также выше число часто цитируемых ученых. При этом существенную часть академических публикаций составляют монографии. Этот вид публикаций является традиционным для академической науки и предполагает систематизированное и углубленное рассмотрение крупных научных проблем. В количественном плане по выпуску этих работ крупные академические институты РАН заведомо превосходят как университеты, так другие научные и экспертные учреждения. Намного выше и цитируемость академических монографий, чем произведенных в неакадемической сфере.

Что касается высокоцитируемых ученых, работающих в академических институтах, то их персональные рейтинги обеспечиваются, разумеется, не только за счет публикаций в рамках соответствующих институтов, а формируются с учетом более широкого круга их работ. Тем не менее их присутствие во главе рейтинга наиболее цитируемых отечественных ученых в этой сфере в большом количестве весьма заметно. По интегральному показателю, учитывающему связь между количеством научных публикаций и их цитированием («индекс Хирша»), они составляют значительную часть лидирующей группы. В топ-10 наиболее цитируемых российских ученых в области политической науки их 50%, в топ-50 – 46%, в топ-100 – 43%. В целом это выше доли ученых, работающих в университетах, что говорит о признании статуса академических ученых в отечественном научном сообществе.

Хотя граница между этими двумя категориями не является строгой, так как часть ученых из институтов РАН преподают в университетах и вносят вклад в их публикационную активность и цитируемость, а университетские ученые публикуются и в академических изданиях. Но наукометрические показатели выявляют здесь определенную корреляцию. Чем больше академических ученых работает в университете, тем выше цитируемость публикаций этого университета. Это демонстрирует, например, Московский государственный институт международных отношений (Университет) МИД России. Число академических ученых здесь наибольшее, а коэффициент цитирования – наивысший среди университетов, и он приближается к академическому показателю.

Еще один индексный наукометрический показатель относится к эффективности профессиональной коммуникации в научном сообществе. Эту функцию выполняют профессиональные научные журналы. В базе РИНЦ по политическим наукам таких журналов более сотни, и среди них большинство – университетские издания. Но если взять первую десятку журналов по рейтингу SCIENCE INDEX (связывает количество и вид публикаций с периодичностью издания и его цитированием), то в ней мы обнаружим шесть изданий, связанных с академическими институтами, и лишь два – с университетами.

Помимо рейтинга РИНЦ имеются и другие. Например, опубликован рейтинг научных журналов по политической науке, составленный экспертами НИУ ВШЭ. Но и в нем из пяти журналов двух высших категорий четыре связаны с академическими институтами и лишь один – с университетом.

Таким образом, сделав с помощью самых элементарных операций наукометрии даже небольшой шаг за пределы чисто валовых показателей, можно обнаружить совсем иную картину состояния науки. В нашем примере, относящемся к политической науке, она показывает, что академические институты остаются в России ключевой опорной составляющей этой научной области. А план «перевода науки в университеты» пока выглядит как нечто весьма неопределенное и предварительное.

Если же идти дальше собственно наукометрии, то можно напомнить в общем-то вполне банальные соображения, вытекающие из знаний современного науковедения и истории науки и, как можно надеяться, известные тем, кто занимается реформами российской науки.

Первое. Науку или новое знание, строго говоря, производят не университеты или академии, а ученые и научные сообщества. Те или иные организационные формы могут лишь помогать или мешать производить ученым научное знание, но не могут его произвести сами.

Второе. Эффективная организация науки в форме университетских сообществ имеет длительную традицию и предысторию в рамках становления европейской науки. В России традиция другая. Здесь эффективные научные сообщества складывались под эгидой государственной Академии наук и приняли в основном форму академических сообществ. Просто сломать эту традицию и заменить академическую науку вузовской без ущерба самой науке – невозможно. На эту политику ситуация будет реагировать лишь ростом проблем и упадком российской науки.